Русское зарубежье в современной России мало известно и мало изучено, поскольку еще совсем недавно было закрытой для нас страницей. Имена русских художников, писателей, ученых и философов первой волны эмиграции стали возвращаться  в Россию только после перестройки. И многие из них до сих пор мало известны русскому зрителю и читателю. О четырех художниках той волны эмиграции продолжаю начатый ранее разговор.

К числу одних из самых неизвестных относилось до недавнего времени имя Григория Анатольевича Пожидаева, чья выставка в России (в Санкт-Петербурге) впервые прошла  только в декабре 2014 года. Ее приурочили  к сто двадцатилетию со дня его рождения. О Григории Пожидаеве  мало написано и в биографии его много неточностей, начиная с написания имени и фамилии и кончая датами рождения и смерти.

Г.Пожидаев. Лежащая обнаженная

Немалую путаницу в свою биографию художник внес сам. После эмиграции он сменил русское  имя Григорий на более привычное европейскому уху имя Георгий (Жорж), и  фамилию стал писать тоже по-другому. Так Григорий Пожидаев стал Georges A. de Pogédaieff, Георгием Пожедаевым.

Уехал художник из России в двадцать семь лет, вскоре после революции,  когда его карьера  только начиналась. Но еще в России его первые опыты и первые эскизы к театральным постановкам,  очень колоритные и яркие, сразу были отмечены специалистами.

В первые годы эмиграции Пожидаев продолжал работать как театральный и кино- художник, став последователем яркого стиля Леона Бакста и Эрте  (Романа Тыртова). Но к сорока пяти годам оставил театр и занялся живописью, графикой и иллюстрациями — к Гоголю, Чехову, Блоку. Во Франции художник  прославился иллюстрациями к «Апокалипсису».

Г.А.Пожидаев. Три костюма-маски: Эротическая маска (Маскарадная нимфа), Вдохновенный музыкант, Маскарадный сатир. Костюмы к Балету Н.Черепнина Маска красной смерти 1916

Соня Делоне-Терк – еще одно имя русского зарубежья, неизвестное в России. Она эмигрировала еще до революции: в 1903 году. Заметив ее способности к рисованию, богатые родственники отправили Соню в восемнадцать лет учиться — сначала в Германию, потом  в Париж, где она вышла замуж и осталась во Франции навсегда.

Соня Делоне прославилась как художник-абстракционист и дизайнер моды, создав свой собственный стиль – симультанизм, выражающий, на основе геометрических фигур и ярких контрастных цветов, движение и вибрацию жизни. Как художник-модельер она изобрела «симультанные платья», пользовавшиеся огромной популярностью, сама придумывала рисунки для тканей с геометрическими фигурами, раскрашенными в яркие желтые, синие, зеленые и  красные цвета.

Соня Делоне. Рынок в Минью. 1915

В первую мировую войну она с мужем эмигрировала в Испанию, где встретилась с Игорем Стравинским, Сергеем Дягилевым, Вацлавом Нижинским  и стала выполнять эскизы костюмов и декораций для дягилевских балетов. Сегодня эти работы  ценятся чрезвычайно высоко, выше, чем всё остальное, хотя Соня Делоне была чрезвычайно плодовитым художником, работавшим  в разных направлениях.

Она создавала модели шарфов, пальто, платьев, симультанные ткани для мебели и верхней одежды, эскизы костюмов для кино и театров, первой стала использовать  пэчворк, сшив из лоскутков одеяльце для сына — такое, какое видела в России, а потом сделала эту технику  модным направлением, открыв в  Париже ателье, изготавливавшее одежду в этой технике. Успех ее изделий и тканей объяснила сама Соня Делоне:

«развиваясь в искусстве, мы несли его и в повседневную жизнь…оно становилось более доступным и понятным благодаря моим тканям. Для меня же самой мои ткани были не чем иным, как упражнением в цвете».

Соня Делоне. Пальто, выполненное на основе пэчворка

Соня Делоне — первая женщина-художница, удостоенной персональной выставки в Лувре. Сегодня большая коллекция ее произведений находится в музее современного искусства  в Центре Жоржа Помпиду.

Еще одно малоизвестное в России имя русского зарубежья – Борис Анисфельд. Он прожил очень долгую жизнь – девяносто пять лет, а его картины предстали впервые перед современным российским зрителем  только в 1994 году, когда  в Петербурге была организована выставка его работ.

Борис Анисфельд. Автопортрет с кошкой

Из России художник уехал в сорок лет — за месяц до революции, уехал уже сложившимся и признанным  в стране и за рубежом мастером. И в этом качестве был приглашен с выставкой своих работ в Америку, где о русском искусстве тогда знали очень мало.

Борис Анисфельд прославился в России, прежде всего, как театральный художник и колорист, делавший потрясающие сказочные декорации, напоминавшие красочные феерии, пришедшие из иного мира.Цвет был основой его живописного языка, главным, что формировало эмоциональный заряд его полотен.  Его живопись – это восточная сказка с яркими цветами — синего, желтого, зеленого, алого.

Б.Анисфельд. Цветы

Именно его красочным и мистическим  декорациям многие  театральные постановки были обязаны своим успехом, хотя он изготавливал их не по своим эскизам, а по эскизам любимого Леона Бакста, Александра Бенуа и Александра Головина. А делал декорации Борис Анисфельд очень необычным методом, повергавшим в шок всех, кто наблюдал за его работой.

«Я впервые увидел его за работой и, признаюсь, сначала пришел в ужас…. Разложенный на полу холст представлял из себя сплошную лужу какой-то местами кровавой, местами золотой массы. Анисфельд шлепал в этой распутице, подливая ее, поминутно макая в горшки и, не стряхнувши красящую жидкость, возил отяжелевшей кистью по мокроте.

Это было против всех и даже самых передовых правил. Декораторы-специалисты смотрели на Анисфельда как на безумца и смеялись над Дягилевым, «пригласившим такого юродивого». Но когда краски на холсте высохли, то декорация оказалась совершенно неожиданно и готовой и мастерски исполненной, а главное необычайной глубины тона» — писал А.Бенуа в своих воспоминаниях о художнике.

Б.Анисфельд. Золотой дар. 1908

Многим в своей карьере Борис Анисфельд обязан Сергею Дягилеву. Именно он,  впервые увидев в мастерской художника его картины, пришел в полный восторг и сразу отобрал двадцать работ для участия в выставке союза «Мир искусства», в которых Борис Анисфельд стал выставлялся регулярно.

Потом Сергей Дягилев   включил работы художника для участия в  выставке Осеннего Салона в Париже 1906 года. Здесь работы Бориса Анисфельда были отмечены в числе картин семи русских художников,  удостоенных членства в Салоне.

После этого успеха карьера художника пошла в гору и в России: его картины начинают покупать коллекционеры, а Третьяковская галерея приобрела работу «Цветы». Еще через два года  Сергей Дягилев пригласил Анисфельда участвовать в оформлении оперных спектаклей и балетов Русских сезонов в Париже.

Анисфельд Б.И. Венеция. Мост Риальто. 1914

Американский период Бориса Анисфельда, с 1917 по 1973 год, тоже был очень плодотворным. Со своей выставкой картин он объездил почти всю Америку, и стал известен как никто из русских художников. Потом его пригласили  участвовать в оформлении  постановок в известном театре «Метрополитен-опера», а позднее – «Чикаго-опера».

Но сам художник считал себя не сценографом, а живописцем и через некоторое время окончательно отходит от театра. В конце жизни Борис Анисфельд  преподавал живопись, но после трагической истории с самоубийством жены превратился в  затворника: кроме своих учеников, он практически ни с кем не общался и продолжал работать. Последние работы написаны под влиянием Павла Филонова и Михаила Врубеля.

Б.Анисфельд. Четыре всадника Апокалипсиса. 1940-е

И последний художник,  которым закончу знакомство с неизвестным  Русским Зарубежьем, это «херсонский парижанин» Михаил Андреенко-Нечитайло, до сих пор почти неизвестный русскому зрителю, о котором даже в Интернете мало что есть. Окончил юрфак Петербургского университета и одновременно общество поощрения художеств, где был учеником Н.Рериха и И.Билибина.

После революции, в 1918 году, художник переехал в Одессу, где в течение года работал декоратором Камерного театра, в январе 1920 года тайно по льду Днестра переправился из Украины  в Румынию, потом в Прагу, где работал главным декоратором Русского Камерного театра.  Ему было всего двадцать шесть лет и, как художник,  Михаил Федорович сформировался только в Париже, куда переехал через три года после эмиграции.

М. Андреенко-Нечитайло. Эскиз театральной декорации

Здесь он начал работать сначала в кубистической манере, а в тридцатые годы пробовал себя в сюрреализме и неореализме, но, в конце концов, к началу шестидесятых  годов нашел свой конструктивистский стиль, совмещавший  рисунок (маслом, карандашом, тушью или акварелью), яркую цветовую гамму, коллаж с алюминиевой фольгой, бумагой, шнурочками, песком, проволокой, глиной и другими «нехудожественными» материалами и продолжал писать пейзажи. Его картины отличаются цветовой гармонией  и правильностью композиции.

В Париже Михаил Андреенко оформлял в спектакли в театре Ф. Комиссаржевского, «Одеон», «Пегаль», делал декорации к балетам С. Дягилева по эскизам Н.Гончаровой, участвовал в выставках русских художников, а также имел множество персональных выставок. Пробовал он себя и в прозе, в частности, издал  на свои деньги сборник «Перекресток», ставший библиографической редкостью.

М.Андреенко-Нечитайло. Женский-портрет. 1974.

В нем он рассказывает о художниках первой волны эмиграции, с которыми встречался в Париже, о забытых русских именах и о многом другом из жизни русских в эмиграции. К семидесяти годам почти совсем ослеп, что особенно сказалось на последних его работах. Доживал Михаил Федорович Андреенко-Нечитайло в нищете и всеми забытый, спрос на его картины отсутствовал. Вновь о нем заговорили где-то к середине семидесятых, когда начался бум спроса на картины русского авангарда.

Русское зарубежье только начинает открываться русскому зрителю и ценителю русского искусства. О Коровине, Архипове, Шагале, Добужинском, Анненкове, Ремизове, Гончаровой, Судейкине и многих других эмигрантах первой волны, не менее известных и не менее талантливых, надо рассказывать отдельно и подробно.  Одно ясно:  все они, так или иначе, продолжали жить и творить в русле русской традиции, которую впитали, еще живя и учась в России, и все они мечтали, что когда-нибудь вернутся в Россию…

М.Андреенко-Нечитайло

Когда мы в Россию вернёмся… о, Гамлет восточный, когда? –
Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредём…

Больница. Когда мы в Россию… колышется счастье в бреду,
Как будто «Коль славен» играют в каком-то приморском саду,
Как будто сквозь белые стены в морозной предутренней мгле
Колышутся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле…

Когда мы… довольно, довольно. Он болен, измучен и наг.
Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг,
И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернёмся… но снегом её замело.

Пора собираться. Светает. Пора бы и двигаться в путь.
Две медных монеты на веки. Скрещённые руки на грудь.
(Георгий Адамович)

Тина Гай 

Коллекционер памятников русской народной культуры Шабельская Наталья Леонидовна была не совсем обычной русской барыней.

Северная Россия, Архангельская губерния

—

Будучи женой крупнейшего землевладельца Харьковской губернии П.Н. Шабельского, она увлеклась собирательством предметов русского национального костюма.

Северная Россия, Новгородская губерния

—

Ее коллекция была самым большим собранием текстиля России второй половины XIX — начала XX вв.

Северная Россия, Архангельская губерния

—

Южная Россия, Тульская губерния

—

Старинные русские костюмы (крестьянские, купеческие, городские, старообрядческие) из всех губерний России, головные уборы, шерстяные и шелковые платки, образцы старинных вышивок, кружев, материи, прялки, пряничные доски, игрушки, предметы археологии — составляли к 1904 г. более 20 000 предметов.

Северная Россия, Архангельская губерния

—

Северная Россия, Архангельская губерния

—

Северная Россия, Вологодская губерния

—

Северная Россия, Псковская губерния

—

До Парижской выставки, где ее коллекция была удостоена бронзовой медали, Наталья Леонидовна Шабельская показывала ее на Всемирной выставке в Чикаго(1893), в 1894 году в Брюсселе и Антверпене.

Центральная Россия, Ярославская губерния

—

Центральная Россия, Нижегородская губерния

—

Северная Россия, Архангельская губерния

—

Северная Россия, Олонецкая губерния

—

Центральная Россия, Нижегородская губерния

—

Центральная Россия, Нижегородская губерния

—

Центральная Россия, Нижегородская губерния

—

Центральная Россия, Нижегородская губерния

—

Северная Россия, Новгородская губерния

—

Южная Россия, Рязанская губерния

—

Северная Россия, Новгородская губерния

—

Северная Россия, Тверская губерния

—

Центральная Россия, Костромская губерния

—

Северная Россия, Олонецкая губерния

—

—

Южная Россия, Рязанская губерния

—

Южная Россия, Рязанская губерния

—

Южная Россия, Тульская губерния

—

Южная Россия, Курская губерния

—

Южная Россия, Пензенская губерния

—

Южная Россия, Рязанская губерния

—

Западная Россия, Смоленская губерния

—

Центральная Россия, Владимирская губерния

—

Южная Россия, Пензенская губерния

—

Южная Россия, Пензенская губерния

—

Центральная Россия, Костромская губерния

—

Центральная Россия, Владимирская губерния

—

Центральная Россия, Московская губерния

—

—

Южная Россия, Курская губерния

—

Центральная Россия, Костромская губерния

—

Северная Россия, Тверская губерния

—

—

В настоящее время коллекции Н. Л. Шабельской имеются, кроме Российского этнографического музея, в Государственном Эрмитаже, Государственном Русском музее, Государственном Историческом музее в Москве, во Всероссийском музее декоративно — прикладного и народного искусства в Москве, Ярославском историко-художественном музее-заповеднике, а также в Париже и США.

Дмитрий Хворостовский  «Ах Ты, Душечка!»

—

Составитель: Валентина Чудакова.

Фотографии: http://yarodom.livejournal.com/592701.html

https://yandex.ru/images/search?text=коллекции Шабельской Натальи Леонидовны&lr=10837

Всё забытое иногда полезно поднимать со дна памяти нашей, которая со временем превращается в кладбище забытых имен. Это необходимо, чтобы учиться на примерах наших замечательных предков, но не только для этого. Истории великих уникальны, потому что все они были личностями. Иногда смешными, иногда слишком серьезными, но читать о них всегда интересно и полезно.

Из русской истории

—

В 1803 году, в ходе первой русской кругосветной экспедиции, Иван Федорович Крузенштерн привез в Японию громадные дорогие зеркала. Это был подарок от русского царя Александра I японскому императору.

Император жил в Киото, а Крузенштерн прибыл в Нагасаки. По традиции подарки императору японцы доставляли на руках. Зная, что расстояние от Нагасаки до Киото составляло ни много ни мало 600 верст, Крузенштерн поинтересовался «как быть с таким тяжелым грузом».

На вопрос русского капитана японцы отвечали, что доставка зеркал — сущие пустяки; вот когда китайский император слона прислал, тогда они намучились, слон оказался больно непоседливый…Действительно, зеркала в целости и сохранности доставили в Киото. Но японский император подарок не принял.

Причина была в том, что русский посол граф Николай Резанов отказался следовать японским традициям, по которым он должен был вползать в приёмную императора. А Крузенштерн пожалел о том, что зеркала не достались вождю с острова Нукагива – вот кто бы оценил подарок по достоинству! Во время пребывания русских на этом острове вождь, пользуясь гостеприимством Ивана Фёдоровича, каждый день посещал его каюту и часами крутился перед зеркалом, корча рожи.

—

Хоть и русский, а дурак!

Состоя в должности директора Морского кадетского корпуса, Крузенштерн по долгу службы посещал экзамены, которые сдавали его подопечные. Однажды на экзамене по истории одному гардемарину достался вопрос: «Лютер и реформация в Германии».

Юноша, знаниями явно не блиставший, вяло произнес: «Лютер был немец…», — и надолго замолчал. «Ну и что же из этого?» — нетерпеливо спросил Крузенштерн. «Хоть он был и немец, но умный человек!» — попытался отшутиться гардемарин.

Иван Федорович, между прочим, происходивший из остзейских немцев, тут же заметил: «А вы хоть и русский, но большой дурак!»

Расточительность — долг аристократа

—

Знаменитый Дюк Де Ришелье, будущий градоначальник Одессы, был внуком маршала Ришелье, который его обожал. «У Армана все мои достоинства и ни одного из моих пороков», — восторженно говорил он.

Бывали, впрочем, у маршала вспышки гнева, которые, с точки зрения современной педагогики, едва ли могут быть одобрены. Так, однажды, после большого карточного выигрыша у короля, он подарил внуку сорок луидоров. Недели через две маршал встревожился: верно, Арман сидит без гроша?

Честный внук изумился: как без гроша, а сорок луидоров? Маршал в бешенстве швырнул деньги нищему за окно: вот до чего дожил — мой внук не истратил сорока луидоров за две недели! 

Из воспоминаний Тэффи: Мережковский, или Отрицание юмора.

—

«Он никогда не смеялся. Вообще они оба (Мережковский и Гиппиус) абсолютно не понимали юмора. Мережковский даже как-то злобно не понимал. Иногда нарочно расскажешь им какую-нибудь очень смешную историю, просто чтоб посмотреть, что из этого выйдет. Полное недоумение. «Да ведь это он совсем не то ответил», — говорили они.

«В том-то и дело, что не то. Если бы он ответил правильно, так нечего было бы и рассказывать». — «Да, но зачем же он так ответил?» — «Потому что не сообразил». — «Ну так, значит, он просто глуп. Чего же тут интересного?» Зинаида Николаевна все-таки оценила несколько строк из стихотворения Дона Аминадо, человека действительно очень талантливого и остроумного.

«Надо восемь раз отмерить,
Чтоб зарезать наконец» ,—

декламировала она. Мережковский относился к этому мрачно. Не одобрял. Владимир Злобин заступался за Мережковского: «Нет, он все-таки понимает юмор. Он даже сам как-то сказал каламбур». За двадцать лет их близкого знакомства один каламбур. Остряк, можно сказать, довольно сдержанный.

—

Однажды во время войны в оккупированной немцами Биарицце Мережковскому разрешили прочесть лекцию и дали зал. Народу собралось мало. Сидело несколько явно командированных немецких офицеров. Читал Мережковский так тихо, что я в первом ряду почти ничего не слышала. Сказала ему об этом в антракте. «Все равно,— обиделся он. — Я громче читать не буду. Пропадут модуляции. Мои модуляции прекрасны. Я их специально отделывал». Второе отделение окончательно прошептал. Немцы ушли.

—

Тридцатые годы прошлого века, Париж, литературный клуб «Зеленая лампа». На эстраде публицист Талин-Иванович красноречиво и страстно упрекает эмигрантскую литературу в косности, отсталости и прочих грехах. «Чем заняты два наших крупнейших писателя?

Один воспевает исчезнувшие дворянские гнёзда, описывает природу, рассказывает о своих любовных приключениях, а другой ушёл с головой в историю, в далёкое прошлое, оторвался от действительности…»

Мережковский, сидя в рядах, пожимает плечами, кряхтит, вздыхает, и наконец просит слова. «Да… так оказывается, два наших крупнейших писателя занимаются пустяками? Бунин воспевает дворянские гнёзда, а я ушёл в историю, оторвался от действительности! А известно господину Талину…»

—

Талин с места кричит: «Почему это вы решили, что я о вас говорил? Я имел в виду Алданова!» Немая сцена — прямо по Гоголю. Мережковский совершенно растерялся. На него было жалко смотреть.

Автор: Тина Гай, философ, кандидат философских наук, социолог,  преподаватель гуманитарных дисциплин.

Сергей Судейкин (1882 г.р.) мечтал, чтобы его картины дошли до России, из которой он эмигрировал в 1920-м. Вместе с другими русскими художниками он вскоре обосновался в Париже, потом – в Америке, работая с русскими театральными труппами в качестве театрального художника.

В конце жизни, уже тяжело больным, Судейкин решил передать тысячу своих картин в Россию, но поскольку связь с СССР практически была прервана, то он передал картины некому Семёну Акимовичу Болану, скупавшему на аукционах Берлина книги, картины и другие культурные ценности, распродаваемые в огромном количестве Советским Союзом.

Потом Болан продавал книги в университетские библиотеки, главным образом – в американские, а картины уходили любителям русской живописи. Но в данном случае картины не были предметом коммерческой сделки.

Судейкин просто доверил свои картины, по большей части театральные декорации, выполненные им когда-то для постановок в Метрополитен-Опера и в других театрах, надежному человеку, который мог передать их, после смерти художника, в СССР. Не продать, а просто передать. Таким было его завещание.

—

Умер Судейкин в 1946-м в Америке, а спустя несколько лет, в начале пятидесятых, в США приехала с гастролями труппа Большого театра и, пользуясь случаем, Болан решил встретиться с Галиной Улановой и передать ей завещанные Судейкиным картины. Но Галина Сергеевна наотрез отказалась принять этот дар.

Тогда Болан решил распорядиться картинами по-своему и начал распродавать их по дешевке — всем, кто соглашался их купить. В этой коллекции было также несколько картин Натальи Гончаровой и других русских художников.

Сам Судейкин был плохим коммерсантом и, вложившись в конце жизни в американское кабаре с русским названием «Привал комедиантов», украсив его своими замечательными панно, он разорился: предприятие оказалось убыточным.

Тогда вместе с его личными сбережениями исчезли и сбережения его жены Джин Палмер-Судейкиной, которая после смерти мужа, чтобы как-то сводить концы с концами, вынуждена была продавать не только картины и архив художника, но и свои домашние вещи.

—

Вот тогда-то архив вместе с несколькими картинами художника приобрёл русский эмигрант, любитель русской театральной живописи, Никита Лобанов-Ростовский. В 1970-м году он продал его в ЦГАЛИ. Так бесславно закончилась жизнь когда-то очень популярного и очень талантливого художника начала XX века Сергея Судейкина.

О художнике известно очень немного, главным образом по его участию в знаменитой выставке «Голубая роза» (1907), объединившей на рубеже XIX-XX веков молодых художников, ставших предтечей русского авангарда, своеобразным предисловием к нему.

Голуборозовцы формально не были организацией, их объединяло другое: общее творческие видение, сформированное в общей среде, т.к. у них были одни учителя и одни кумиры, общие интересы и общие эстетические ценности. Был у них и свой печатный орган – журнал «Золотое руно», лучший и самый богатый журнал того времени.

Продолжая линию мирискусников, голуборозовцы дистанцировались от них, отказавшись от изобразительности и предметности. Важно стало выражение непосредственности, в котором главное место занял примитивизм, корнями уходящий в народный лубок и древнерусскую иконопись.

—

Через «Голубую розу», как через чистилище, прошли Ларионов и Гончарова, Кандинский и Малевич, братья Бурлюки и поздний Валентин Серов. Сергей Судейкин — тоже один из ярких представителей этого движения.

Но художник не пошел дальше символизма, его живопись не переросла в авангард, оставшись символической, хоть и в значительной степени сниженной наивностью примитивного лубка, утрированностью красок и композиции, ироничностью и романтизмом. Этот дух живописца хорошо передал близкий друг художника Михаил Кузмин.

С. Судейкину

Оставлен мирный переулок
И диссертации тетрадь,
И в час условленных прогулок
Пришел сюда я вновь страдать.
На зов обманчивой улыбки
Я, как сомнамбула, бегу, —
И вижу: там, где стали липки,
Она сидит уж на лугу.
Но ваше сердце, Лотта, Лотта,
Ко мне жестоко, как всегда!
Я знаю, мой соперник — Отто,
Его счастливее звезда.
Зову собачку, даже песик
Моей душой не дорожит,
Подняв косматый, черный носик,
Глядит, глядит и не бежит.
Что, праздные, дивитесь, шельмы?
Для вас луна, что фонари,
Но мы, безумные Ансельмы, —
Фантасты и секретари!
(М.Кузмин. «Прогулка» — картина С.Судейкина)

—

Голуборозовцы формировали свою мифологию, но не отрывались от земли, как это сделали потом беспредметники, супрематисты и абстракционисты. Символисты поднимались над землёй, чтобы посмотреть на нее свысока и другими глазами, ощутить глубину смыслов, скрывающуюся за видимой поверхностью вещей.

Сергей Судейкин и его поколение пришли на смену Врубелю, Серову и Коровину, шагнув в новый век с другим видением реальности. Творчество Судейкина формировалось под сильным влиянием близкого друга Константина Сомова.

Та же утрированная манерность, только не XVIII века, а XIX, те же маркизы и пасторальные сцены, гротеск, пародийность и театрализация. Даже названия картин Судейкина очень характерны: «Восточная сказка», «Пастораль», «Венеция», «Сад Арлекина» и другие.

Театрализация и театральная декорация — отличительная черта его творчества, а приверженность к театральной теме красной нитью прошла сквозь всё его творчество. Сергей Судейкин изображал кукольный театр, балаганы, балет, масленичные гуляния, итальянскую комедию. Его имя неразрывно связано с известными театральными режиссерами: Таировым, Евреиновым, Мейерхольдом и Комиссаржевской.

—

К оформлению сцены он подходил как художник, часто забывая об актерах, терявшихся на фоне его ярких декораций. И после эмиграции его жизнь,и в Европе, и в Америке, тоже была связана в основном с театром.

Личная жизнь Сергея Судейкина была бурной, как и у всех людей этого круга. Женившись по страстной любви на актрисе Ольге Глебовой, через год он объявил, что больше не любит ее. Потом она найдет его дневник, в котором с ужасом прочитает о чувствах, которые ее муж испытывал к Михаилу Кузмину, жившему с ними в одной квартире. Такие «высокие отношения» в то время были почти нормой.

Потом была женитьбе на другой актрисе, ставшей сначала любовницей, а потом и женой Игоря Стравинского. Наконец, третий брак на американке, оказался более-менее удачным, если бы не его коммерческие эксперименты, разорившие семью. В конце жизни Сергей Судейкин тяжело болел и умер в полной нищете.

—

Автор: Тина Гай

Среди поэтов, родившихся в ноябре, есть такие, которые пересекаются не только календарно, но и тематически, продолжая один другого. В ноябре родился гениальный Александр Блок и поэт, которого называли лучшим в русской эмиграции, Георгий Иванов.

Россия счастие. Россия свет.
А может быть, России вовсе нет.
И над Невой закат не догорал.
И Пушкин на снегу не умирал,
И нет ни Петербурга, ни Кремля —
Одни снега, снега, поля, поля…
…………………….
Россия тишина. Россия прах.
А, может быть, Россия — только страх.
Веревка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.
Веревка, пуля, каторжный рассвет
Над тем, чему названья в мире нет.
(Г.Иванов. Россия)

Георгий Иванов прошел сложный путь трансформации. Доэмигрантский и эмигрантский — это два разных поэта. То был путь от, пусть и хорошо написанных, но «стеклянных», бесчувственных и бессодержательных стихов к глубоким, философским стихам последних лет жизни.

Преображение поэта поражало всех знавших его по Петербургу: щёголя, как бабочка порхавшего между великими событиями и великими людьми и писавшего, по словам Александра Блока, стихи, не обделённые ни умом, талантом, ни вкусом, и вместе с тем обделённые всем.

Георгий Иванов моложе Александра Блока всего на шестнадцать лет, но их относят к разным поэтическим течениям: Александра Блока – к символистам, Георгия Иванова – к акмеистам. Но сказать, что Иванов далеко ушёл от Блока, значит погрешить против правды.

—

Иванов начал входить в литературную жизнь Петербурга в шестнадцать лет: первое стихотворение напечатали в 1910-м, когда поэзия Серебряного века вошла в русло, ограниченное, с одной стороны, поэтикой Иннокентия Анненского, с другой – Михаила Кузмина и всё замкнулось на Блоке.

Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь — стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.
Наш путь — степной, наш путь — в тоске безбрежной,
В твоей тоске, о, Русь!
И даже мглы — ночной и зарубежной —
Я не боюсь.
(А.Блок. На поле Куликовом)

Георгий Иванов в ранний поэтический период подражал всем: Северянину, Гумилёву, Кузмину, но и у всех учился. Замешанный на такой закваске, его собственный голос прорезался много позднее, в эмиграции, после октябрьской катастрофы, перевернувшей прежний мир. И дело даже не в том, что он и его жена Ирина Одоевцева оказались нищими, вовсе нет.

—

Отец Ирины, банкир, живший в Риге, постоянно высылал им деньги и оставил богатое наследство. Но эта материально благополучная жизнь не могла заменить Россию, с утратой которой Георгий Иванов так и не смог смириться.

Здесь вспоминается пророчество Ходасевича, который терпеть не мог Иванова, но предсказал, еще за год до революции, что Жоржик станет настоящим поэтом, только если переживёт большое и настоящее горе. Иначе он вряд ли станет вообще поэтом. Житейское горе настигло Георгия Иванова в 23 года и уже не отпускало, и не заживало.

Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

—

Несколько поэтов, Достоевский,
Несколько царей, орел двуглавый
И державная дорога — Невский.
Что мне делать с этой бывшей славой?
Бывшей, павшей, изменившей, сгнившей?
Широка на Соловки дорога,
Но царю и Богу изменивший
Не достоин ни царя, ни Бога.

Потеряв Россию, Георгий Иванов обрёл в себе настоящего поэта, то, что ему так не хватало в Петербурге. Но прежде чем музыка новой жизни перетечет в поэзию, пройдет еще восемь лет. Эта пауза была необходима для понимания, что всё произошедшее столь же внезапно, сколь и закономерно, что революция — это их позорное поражение, что отчаянию можно противопоставить только мужество принять случившееся.

Пауза нужна была для накопления нового опыта, для вслушивания в новую реальность, в себя, в чужую страну. Ощущение потерянного рая Георгий Иванов пронесёт через все тридцать лет, прожитые в эмиграции. Миф саморазрушения, созданный им, по словам Берберовой, в эмигрантских стихах, всегда рифмовался у него с мифом разрушения России, рухнувшей во тьму в три дня.

Нет в России даже дорогих могил,
Может быть и были — только я забыл.
Нету Петербурга, Киева, Москвы —
Может быть и были, да забыл, увы.
Ни границ не знаю, ни морей, ни рек,
Знаю — там остался русский человек.
Русский он по сердцу, русский по уму,
Если я с ним встречусь, я его пойму.
Сразу, с полуслова… И тогда начну
Различать в тумане и его страну.

—

Мне больше не страшно. Мне томно.
Я медленно в пропасть лечу
И вашей России не помню
И помнить её не хочу.

И не отзываются дрожью
Банальной и сладкой тоски
Поля с колосящейся рожью,
Берёзки, дымки, огоньки…

В Россию Георгий Иванов вернулся стихами спустя 65 лет, но и сегодня не во всяком сборнике найдешь его стихи. Вот перед мной сборник 1988 года о русской поэзии двадцатых-тридцатых годов. Есть Корнилов, Смеляков, Мартынов, Уткин, Шершеневич и другие, а Георгия Иванова нет. Накануне смерти, в августе 1958, уже на смертном одре, он напишет:

Отчаянье я превратил в игру —
О чем вздыхать и плакать, в самом деле?
Ну не забавно ли, что я умру
Не позже чем на будущей неделе?

Умру, — хотя ещё прожить я мог
Лет десять иль, пожалуй, двадцать.

Никто не пожалел. И не помог.
И вот приходится смываться.

Материалы любезно предоставлены для нашей газеты кандидатом философских наук, преподавателем, социологом, блогером Тиной Гай

Сохранить